runata (runata) wrote,
runata
runata

Categories:

между двух стульев

"...нет..."
Фр. Бэкон. "Новый органон"

Случился тут со мной на днях необъяснимый приступ ностальгии, закончившийся заказом на озоне книг, прочитанных ещё в школе. Чего они вдруг всплыли в моей памяти, понятия не имею. Однако всплыли вот и лежат на столе - новенькие, переизданные.
Одна из книженций - Евгений Клюев. "Между двух стульев". Это просто невозможно описать, что такое. А если начинать цитировать, то невозможно остановиться и приходится набивать объёмные абзацы текста...
Вообще, мне кажется, лучше о философии творчества ничего не читала я.
Но объяснить, почему, довольно сложно...

" - У Вас, что же, вообще отсутствуют какие бы то ни было представления о том, чего нет?
- Но если этого нет! - воскликнул Петропавел. - На нет и суда нет.
- Забавно, - скорее себе, чем Петропавлу, сказал Бон Жуан. - По-Вашему получается, строить предположения можно только по поводу того, что есть? Но если это и так уже есть - какой же смысл строить предположения?...

***

...Я могу только констатировать: эти цветы - есть. Я констатирую - и мне скучно... Мне больше нравится "нет", чем "есть". Потому что всякое "нет" означает "уже нет" или "еще нет": у "нет" - прошлое и будущее, у "нет" - история, а у "есть" истории не бывает... - Бон Жуан помолчал и резюмировал: -- Самое интересное в мире - это то, чего нет...

***
..."имеет место быть" существует лишь постольку, поскольку не существует другого. Существующее существует ценою несуществующего. А то, в свою очередь, всегда находится где-нибудь поблизости, рядышком. И граница между ними совсем узенькая -- гораздо уже, чем Вы думаете! Если, конечно. Вы вообще думаете о таких вещах... Но вот что интересно: достаточно малейшего перекоса, малейшего перевеса одного из обстоятельств - и все сразу изменится, пойдет по-другому. Несуществующее займет место существующего и
будет существовать. И с Вами никогда не произойдет того, что должно было бы произойти, не случись этого малейшего перекоса. Есть такой миг, когда все возможности равноправны и каждая из них начеку - и каждая только и ждет своего часа...

***

- Да по-разному говорят. Говорят, например, так: "Парадокс общения в том и состоит, что можно высказаться на языке и тем не менее быть понятым". Это очень смешно, - без тени улыбки закончило Белое Безмозглое, засыпая...

- Я что-то начало объяснять?.. Видите ли, я засыпаю исключительно тогда, когда приходится что-нибудь кому-нибудь объяснять или, наоборот, выслушивать чьи-нибудь объяснения. Мне сразу становится страшно скучно... По-моему, это самое бессмысленное занятие на свете -- объяснять. Не говоря уже о том, чтобы выслушивать объяснения.
- А вот я, -- заявил Петропавел, -- благодарен каждому, кто готов объяснить мне хоть что-то - все равно что.
Белое Безмозглое с сожалением поглядело на него: это было первое из уловимых выражение лица.
- Бедный! - сказало оно. - Наверное, Вы ничего-ничего не знаете, а стремитесь к тому, чтобы знать все. Я встречалось с такими - всегда хотелось надавать им каких-нибудь детских книжек... или по морде. Мокрой сетью. Книжек у меня при себе нет, а вот... Хотите по морде? Правда, сеть уже высохла - так что вряд ли будет убедительно.
- Зачем это - по морде? - решил сначала все-таки спросить Петропавел.
- Самый лучший способ объяснения. Интересно, что потом уже человек все понимает сам. И никогда больше не требует объяснений - ни по какому поводу!.. И не думает, будто словами можно что-нибудь объяснить.

***
- Ну что ж... - начал он и сам же себе ответил: -- Да ничего! Случилось то, чего не случалось, а если и случалось, то другое. Среди нас нашелся тот, кого не было среди нас, но оказалось, что был. Это, как говорится, и радостно и грустно. Грустно потому, что его не было, а радостно потому, что оказалось, что был. Теперь у нас есть все основания сказать, что нет никаких оснований говорить, будто герои перевелись в наше время. Они, конечно, перевелись - и никто с этим не спорит, однако сегодня мы видим перед собой настоящего героя. Разумеется, в нем нет ничего от героя, но он герой, несмотря на это. То, что он герой, незаметно с первого взгляда. И со второго. И с третьего. Это вообще незаметно. Встретив его на улице, вы никогда не скажете, что он герой. Вы даже скажете, что никакой он не герой, что -- напротив -- он тупой и дрянной
человечишко. Но он герой -- и это сразу же бросается в глаза. Потому что главное в герое -- скромность. Эта-то его скромность и бросается в глаза: она просто ослепляет вас, едва только вы завидите его. Он вызывающе скромен. Он скромен так, что производит впечатление наглого."

***
если кому всё ещё интересно, под катом одна целая глава, ну не могу я её порезать на части, она прекрасна


"А вот история про Зайчика. Эта история с самого начала обещает быть очень понятной. Перед нами ряд натуральных чисел в бесспорной последовательности:

«Раз, два, три, четыре, пять…»

Тут нечего возразить, начало обнадеживает: сразу видно, что рассказчик – человек без опасных, так сказать, отклонений, за него можно быть спокойным, в самом деле, «Раз, два, три. четыре, пять…» – серьезная заявка: это заявка на то, что все последующие события будут поведаны лицом, любящим точность и находящим вкус в стройном изложении фактов. Не надо, дескать, опасаться: нить повествования в надежных руках. Итак:

«Раз, два, три, четыре, пять.
Вышел Зайчик погулять…»

Что ж, очень мило – и никаких претензий: вышел так вышел, погулять так погулять. Впрочем, «погулять» ему, со всей очевидностью, не удалось – удалось только «выйти», поскольку тут же. без предупреждения, откуда что называется ни возьмись появляется охотник. Эта информация вводится немножко резко:

«Вдруг Охотник выбегает,
Прямо в Зайчика стреляет!»

выбегает, значит, как сумасшедший и ни с того ни с сего стреляет. Видимо, сидел подкарауливал Зайчика (к Зайчику сразу же появляется сострадание) и потом выстрелил прямов него. «Прямо» – очень важное слово, запомним его. То есть выстрел, как говорится, наповал, надеяться не на что, о чем так и сообщается:

«Пиф-паф, ой-ой-ой,
Умирает зайчик мой».

…Чего и следовало ожидать. Мы застаем мучения зайчика, так сказать, в процессе: покаон умирает, но непременно умрет, ибо в него стреляли прямо!и сострадание наше растет – вместе с состраданием рассказчика, который, увлекшись, даже называет Зайчика своим (ср.: «умирает Зайчик мой»). Кстати, это единственный случай интимизации повествования, т.е. любовного приближения повествователя к предмету повествования.

Но тут-то логика – столь безупречная до сих пор – и начинает хромать, причем хромать внезапно и очень ощутимо, поскольку нам без всякого перехода сообщают:

«Привезли его в больницу…»

И дело даже не в том, что зайцев не возят в больницы, – такое утверждение было бы с нашей стороны форменной придиркой: перед нами ведь все-таки художественное произведение! – дело в том, что совершенно непонятно, кто это они, которые стоят за словом «привезли», употребленным во множественном числе, и откуда они взялись там, где «гулял» Зайчик, а также «выбегал» и «стрелял» Охотник, до настоящего момента нам о них ничего не сообщалась, словно бы их и не было вовсе, оказывается, были. Оказывается, молча наблюдали за происходившей в лесу трагедией. Наблюдали – и не вмешивались. А потом повезли умирающего Зайчика в больницу – лицемеры! Показное эдакое сострадание… Причем из лесу в больницу повезли, за тридевять как бы это сказать земель. И долго, наверное, везли…

А Зайчика уже невыносимо просто жалко. Сумеют ли его спасти? Или всего-навсего констатируют факт смерти – и дело с концом? Но тут-то вот события как раз и приобретают самый неожиданный оборот, заставляю щий усомниться в правдивости рассказчика и, может быть, даже в его – грубо говоря – вменяемости. Смотрите сами:

«Привезли его в больницу.
Он украл там рукавицу…»

В высшей степени странная для умирающего форма поведения. Существо, которое уже почти на том свете, крадет, – причем крадет не что-нибудь, в чем оно остро нуждалось бы в данный момент (например, ампулу с новокаином, который прекратил бы боли!), а… дико даже представить себе это! – ру-ка-ви-цу! Во-первых, абсолютно неясно, почему больница оказывается местом, где наличествуют рукавицы, – не котельная все-таки! А во-вторых, прямо-таки изумляет тот факт, что в столь критической ситуации Зайчик внезапно начинает испытывать такую острую потребность в предмете, отнюдь и отнюдь не отвечающем ситуации…. Рукавицу, к тому же только одну! Невероятно.

Этот акт первой кражи тревожит. Тревожит и несколько, мы бы сказали, подрывает авторитет Зайчика, которого мы вроде как уже успели полюбить и тут же похоронить, получается, Зайчик не вполне таков, каким мы его себе представляли. Он вор! Впрочем, очень может быть, что мы имеем дело с какой-нибудь роковой случайностью, которая незамедлительно даст о себе знать: Зайчик, например, пребывает в бреду и не отвечает за свои действия…

Ничего подобного. Ситуация не проясняется, и к разговору об украденной рукавице мы больше не вернемся. Факт, как говорится, совершен. Прискорбно. А повествование продолжается:

«Привезли его в палатку…»

что же, стало быть, из больницы увезли и привезли в некую «палатку». Не в палату – больничную, – а в «палатку», туристическую скорее всего: сомнительно все-таки, чтобы повествователь с помощью уменьшительного суффикса столь некстати намекал на убогость нашего больничного быта или испытывал особую нежность к больничным палатам! Оставим этот странный суффикс на совести рассказчика. Странно другое: непонятно, на каком основании зайчика из больницы увезли. В больницу ведь не для того привозят, чтобы дать возможность украсть рукавицу. И потом, почему вообще такой необычный маршрут: из больницы в туристическую палатку, на лоно, извините за выражение, природы?

Есть, между прочим, и еще одна несообразность: чего это умирающего – пусть даже укравшего рукавицу! – Зайчика возят туда-сюда? насчет больницы вопросов не было, но вот злополучная эта «палатка»!…

Объяснить все эти странности мало кто возьмется. Никто, пожалуй, не возьмется, особенно когда узнает о дальнейших событиях, которые развиваются с головокружительной быстротой:

«Он украл там шоколадку…»

Палатка, значит, была торговая, что-то вроде автолавки. Впрочем, это уже никому не важно. Важнее другое: действия почти покойного Зайчика (которого отныне начинает хотеться называть Зайцем, поскольку симпатии к нему едва ли не безвозвратно утрачены) приобретают устрашающую регулярность. Заяц ворует все, что плохо лежит. Он клептоман. Впрочем, и это не самое важное! А самое важное то, что Заяц, со всей очевидностью, не умирает, но ведь Охотник стрелял прямо в него! И нам было сказано, что от этого выстрела наповал Заяц незамедлительно начал умирать! похоже, нас дезинформировали или, во всяком случае, недоинформировали по вопросу о поразительной живучести безобразного этого Зайца… И уж совсем невозможно взять в толк, почему кражи свои живой и здоровый как бык Заяц совершает при явном попустительстве окружающих! Они явно сквозь пальцы смотрят на его проделки, может быть, они все еще заблуждаются, считая состояние Зайца критическим? Но ведь факты же вопиют!

Вот тут и становится окончательно понятно: Заяц – симулянт. Он воспользовался случайным выстрелом случайного Охотника (помните; «Вдруг Охотник выбегает…») в корыстных целях: чтобы безнаказанно тащить отовсюду что ни попадя. Экий отвратительный тип! И как только мы могли испытывать к нему сочувствие?

А попустительство окружающих продолжается:

«Привезли его домой..»

Оставим в стороне вопрос о том, почему «домой» (а не, допустим, в тюрьму, что логичнее!), – пусть даже эта «доставка на дом» сама по себе кажется просто кощунством, – прочтем лучше последнюю строку безумного этого сочинения:

«Оказался он живой!»

Ничего себе «оказался»! он уже раньше «живой» оказался. Он был живой все это время: и когда умирал, и когда крал. Тогда уже не было никаких сомнений: мертвые не крадут.

А интересно, этим вот сведением, что «оказался он живой», от нас чего добываются? Чтобы мы испытали чувство облегчения или, не дай Бог, радости за «зайчика»? Да пропади он пропадом, аморальный этот Заяц, вор и симулянт! Лучше бы он умер там, где «вышел погулять», – тогда мы не испытали бы такого жестокого разочарования…

Конечно, история могла бы иметь и другой конец; дескать, привезли его в больницу, вылечили, он вышел оттуда как новенький, отправился в лес, затаился в кустах и загрыз случайного охотника… даже двух или трех охотников. Но такой конец, тоже какой-то странный…
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments